• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
14:49 

34.

Приветственная речь на искусствоведческой конференции в МГУ началась примерно с таких слов: «Мы очень рады, что вопреки работе и усилиям Министерства образования наша конференция и в этом году всё-таки открывается».

00:42 

33.

Я наконец-то доросла до Илиады. Попытки были и раньше – то действовала на нервы столь вопиющая безграмотность, то не давал покоя таинственный список кораблей, который где только не упоминался. Но первые несколько десятков страниц оказывались невыносимо скучными, в списке ну никак не находилось никаких глубинных смыслов, и книга снова отправлялась на полку.

Ничего, кроме «культурного наследия» и «произведения, которое должен знать каждый образованный человек», я не ждала и на этот раз, только мотивация была посильнее – заниматься Средневековьем, не зная Античности, всё-таки не получится, – и я смиренно начала вновь продираться, как сквозь кусты ежевики, через эти тяжеловесные строчки, мучительно собирая рассыпающиеся на куски фразы и путаясь в бесконечных именах.

А потом вдруг что-то случилось, и я обнаружила, что назначенный самой себе обязательный ежедневный минимум, который должен быть прочитан, давно закончился, а книгу откладывать совершенно не хочется. А потом я первый раз за несколько лет проехала в метро свою станцию – зачиталась.

Понедоумевав поначалу, как может быть столь вязким, тягучим и медленным текст, добрую половину которого составляют описания битв, я сказала себе, что это, наверное, просто особенности эпохи; боевиков и спецэффектов тогда не знали и писали вот так – ну что ж тут сделаешь, остаётся только смириться. Довольно скоро, впрочем, это и вовсе перестало мешать – нужно было только самой перестроиться на соответствующий внутренний ритм. Дышать глубже, не торопиться и не отвлекаться.

И вот именно тогда, уже в самом конце, когда торопиться больше и не хочется, картинка, ранее укрытая то ли мутным стеклом, то ли неспешной водой, вдруг оживает, действие вырывается на поверхность – со всем своим шумом и звоном оружия, с пылью, кровью и солнцем, с выходящей из берегов взбесившейся рекой и встречающим её огнём, с человеком, болезненным, мучительным, искажённым, острым, но живым, – и это столь неожиданно, оглушающе, ошеломляюще, что забываешь дышать.

И только тогда вдруг становится понятно, что же было до этого.

Книга-кладбище. Чем же ещё могут быть эти перечисления, где же ещё можно встретить имя человека, упомянутое, только чтобы сообщить, как он умер. Конечно, там не должно быть ни солнца, ни движения, конечно, всё покрыто водой – и не разберёшь, от водорослей или от смерти (или просто кажется?) этот зеленоватый оттенок. Это поле битвы, конечно, но все сражения уже отгремели, и живых здесь уже не осталось.

Я третий день не могу выбросить это из головы. Бессмысленность и безвыходность, две строчки в списке – и дальше уже ничего нет и не будет, вспыхивающие на мгновенье – как звездопад в августе – жизни и беспамятная пустота. Страшно, невыносимо страшно – и это мне, хотя я-то точно знаю, что выход есть. А как же жили они, как находили в себе смелость дышать, говорить, делать что-то, зная, что всё закончится навсегда?

Невероятная книга.

00:54 

32.

Что-то к вечеру совсем грустно стало...

В сентябре мне казалось, что самым сложным будет каким-то образом совмещать учёбу на дневном с работой на полную ставку. А сейчас я начинаю понимать, что это-то сущая ерунда.

Самое сложное — не опустить руки и всё-таки заставить себя хоть чему-нибудь научиться, когда вокруг бардак, создаваемый, похоже, абсолютно сознательно и намеренно, когда людям рядом всё равно, лень и не нужно, и действия твои — добровольное безумие, глупость и анахронизм.

И самой кажется глупостью — что можно узнать вот так? И, главное, кому, зачем оно нужно?

Мне 14. Я уже много лет не плакала так часто.

История Древнего мира. Шесть лекций. Три недели в декабре. Один день перед зачётом, взятый за свой счёт, чтобы прочитать хотя бы учебники. Гомер? Софокл? Плутарх? Смешно.

Ведомость, содержащая три системы оценок, о двух из которых никто не знает, что с ними делать и зачем они нужны. Форма предполагает три росписи преподавателя на каждого студента. Время заполнения на одну группу — 30—40 минут. За них можно было бы прочитать ещё пол-лекции. Но лекции уже закончились, а преподавателю положено заполнять ведомости.

Зато своих узнаёшь с первого взгляда. Тех, кто всё равно пытается научиться. Тех, кто всё равно пытается научить. Тех, кто по твою сторону баррикад. И словечко «сопротивление» — вроде бы иронично, конечно же, иронично — произносится слишком часто, чтобы быть случайностью.

А самое страшное — когда на секунду получается осознать, что однажды крайней окажусь я. Через двадцать лет. Через десять. Завтра. И это у меня будет шесть лекций в декабре (три? одна? пять минут?), чтобы, конечно, не рассказать об истории Древнего мира, невозможно это — но, может быть, что-нибудь немножко изменить в мире современном.

Господи, я никогда не думала, что окажусь в романах Брэдбери. И я ведь до сих пор не знаю наизусть ни одной книги.

16:00 

31.

Есть сессия на отлично. :)

22:16 

30.

Читаешь по работе очередной ура-патриотический текст — про миссию России, многотысячелетние ценности гуманизма (что само по себе прекрасно), традиционализм (бедный Эвола в гробу переворачивается) и прочую духовную духовность, — а автор-то «-тся» и «-ться» путает... :)

00:16 

29.

Вот так случается что-нибудь, что просто ставит изящную точку в уже давным-давно и очевидно завершившемся, — и вдруг понимаешь, что завершившимся оно только казалось, а на самом-то деле почти десять лет чего-то ждёшь и на что-то надеешься. И точка эта ставится только сейчас — внезапно остро и болезненно.

Есть о чём подумать.

Интересно, ну а теперь-то будет место для чего-нибудь нового?

20:22 

28.

Стоило добраться до спортзала, и все мои не самые радужные настроения как ветром сдуло. Даже немножко обидно, что всё так мелко и банально — просто нужно меньше сидеть на одном месте, никаких экзистенциальных кризисов. :)

До пятницы нужно перечитать Платона, до конца недели — мифологию; я лет пять уже не читала в таких количествах, все навыки потеряны напрочь, но на пятой книге подряд я снова почти получаю удовольствие от процесса.

А на французских мессах так прекрасно поют, и люди улыбаются чуть больше, чем на улицах, несмотря на ноябрь и серую муть вместо неба. А я уже кое-что могу понять — и даже сказать при необходимости. Никогда ещё иностранный язык не шёл у меня так легко.

Вот только кусочки упорно не складываются в мозаику: всё хорошо, но чего-то отчаянно не хватает. Впрочем, это прекрасная проверка на доверие. Придёт время — и будет мне и мозаика, и витраж, и что угодно ещё. А пока — Платон и французский, Чима да Конельяно и ноябрьский дождь. И хватит для начала.


00:44 

27.

Два месяца обучения на истории искусств (что характерно, я всё ещё считаю, что попала именно туда, куда нужно) и прочитанная стопочка книг по специальности уже привели меня к довольно любопытным выводам и даже открытиям, самое забавное из которых заключается в том, что мой любимый ярко-красный плед, оказывается (!!!), может казаться и коричневым, и даже серым — в зависимости от освещения.

Честное слово, я осознала это вчера в первый раз в жизни — только после того, как осознанно и с даже некоторым трудом заставила себя обратить на это внимание. До этого получаемая картинка корректировалась в моей странной голове и приводилась к виду, соответствующему некоему абсолютному образу: плед-то ведь на самом деле красный, и таким я его в любых условиях и воспринимала.

Если же серьёзно, то я начинаю понимать, что моя любовь к Средневековью и — в крайнем случае — Раннему Возрождению обусловлена не только причинами идеологического, религиозного толка, но и подобным довольно странным восприятием: оказывается, я вижу мир так же, как тогда его рисовали. Красный — это красный, осенняя листва на земле — не цветовые пятна и оттенки жёлтого и коричневого, а множество конкретных листьев, каждый из которых имеет чёткую форму. (Бог — это Бог, а истина абсолютна: от разницы в мировоззрении тут тоже никуда не денешься.) В том числе и поэтому так близок и предельно понятен мне оказывается тот же XIV или XV век, а, скажем, Рембрандт — при всей его гениальности — кажется мучительно размытым и неясным, не говоря уже об импрессионистах: в школе, помнится, я так и не смогла найти у Моне Руанского собора, просто физически не способна была его увидеть.

Меня бесконечно радует тот факт, что я теперь могу хоть немножко сформулировать эту разницу, которую всегда ощущала интуитивно.

Дело-то действительно не в сюжетах, да и не в живописи даже — она только одно из выражений, но люди, которые сейчас ходят по Флоренции, так же далеки от построивших Санта-Мария-дель-Фьоре, как были бы далеки инопланетяне, — и, похоже, они даже видят всё принципиально иначе. Есть о чём подумать...

01:06 

26.

Чтобы стрелять, лук должен быть натянут, говорили мне вчера. Но счастливое время, когда он натягивается сам собой, когда хватает веры и смысла, очень уж быстро заканчивается.

А дальше начинается пустыня.

И, кажется, ждать, когда пустыня закончится, а смысл вернётся, совершенно бесперспективно. Может быть, он придёт в процессе, если не сидеть сложа руки. Вот только всё чаще мне приходит в голову жутковатая мысль, что ничего не остаётся, кроме как делать всё так, как будто на самом деле он, этот смысл, у меня есть. А ещё — что, возможно, все, кто что-то делает, только так и живут.

Раньше я любила осень. А сейчас мне страшно.

Впрочем, когда после нескольких месяцев разлуки, после страхов, что люди уйдут вместе с отмирающим, неотвратимо уходящим в прошлое куском жизни, после стремления избегать их, чтобы это не было так болезненно, всё-таки встречаешься со старыми друзьями — и понимаешь, что нет, они всё так же друзья, всё так же на одной волне, всё так же рядом, хоть и многое изменилось, это очень радостно. И очень больно.

Время вообще мучительная штука. Особенно если не позволять себе забивать голову любой ерундой, только чтобы не думать о нём.

Господи, помоги нам всем взять у тебя хоть немножечко счастья...

22:25 

25.

Когда-то давно, то ли ещё в школе, то ли чуть позже, я бродила по Третьяковке и наткнулась на группу студентов, у которых там были занятия, — может быть, художников, может быть, искусствоведов. Были они все с тетрадками, что-то записывали, что-то обсуждали, а я бродила вокруг, слушая, как им рассказывают что-то безумно интересное — не про великого мастера, который этой картиной хотел сказать (точка), а про колорит, композицию и способы наложения краски, — и ужасно завидовала.

Было это много лет назад, было случайным эпизодом — и вспомнилось вдруг только вчера, когда я на третьем часу занятий в Пушкинском, мечтая отпилить себе ноги, чтоб не болели, и пытаясь на весу записать план анализа произведения искусства, заметила пару школьников, отставших от своей экскурсии о великих с их извечным желанием что-то кому-то сказать, и украдкой подбирающихся к нам поближе — послушать. Вспомнила — и почувствовала себя в фильме, который начинается с непонятного эпизода из будущего для завязки и интриги и содержит повтор этого же эпизода ближе к концу — уже с объяснением и контекстом.

Удивительное, надо сказать, чувство. Нет, я и так знаю, что у Господа для меня есть план. :) Но когда это проявляется столь однозначно и даже, пожалуй, театрально — немножко страшновато становится. Но и радостно.

00:59 

24.

В двадцать пять идти учиться — очень забавный опыт. Там, где для других баллы, зачёты, стипендия и число лекций, которые можно прогулять, для меня — огромное количество информации, которая мне нужна и интересна сама по себе, без привязки к диплому, профессии и перспективам. На фоне этого элементы принуждения и дисциплины сложно воспринимать иначе, чем правила большой ролевой игры, — со смирением и лёгкой иронией. :)

А болезнь наконец-то отступает, словно вторя тучам, отпускающим на свободу этот невероятный осенний свет, и снова есть силы добраться до мессы — конечно, на каблуках по лужам, конечно, опаздывая, ведь без нотки стремительности пахнущий мокрой землёй воздух не будет таким вкусным. И шпили собора в центре Москвы возникают всё так же внезапно — который уже год.

Ко мне возвращается способность видеть эти маленькие чудеса, происходящие на каждом шагу. Простой рецепт: немножко осени, латыни и счастья — и скучный современный витраж вдруг наполняется совершенно неземным драгоценным сиянием. И на короткий миг всё-всё становится абсолютно понятно — а потом остаётся только благодарить.

Благодарность — это самое главное, мне кажется. Потому что это уже любовь.



22:15 

23.

Оказывается, я очень даже люблю изучать иностранные языки — и это у меня прекрасно получается. Если только это не английский. И с памятью всё прекрасно, и ловлю всё на лету, и даже с интонациями и артистичностью, вечным моим мучением, нет никаких проблем — одно удовольствие.

Подумать только, скоро десять лет будет, как школа закончилась... А она всё помнится — да ещё и влияет на сегодняшний день, хотя мне казалось, что всё это уже давно пройдено.

Но как это всё-таки прекрасно, когда на пары по языку хочется лететь — и когда всё получается легко и красиво. :)

17:54 

22.

Сегодня я купила книг на все имеющиеся с собой деньги и только потом вспомнила, что проездной у меня как раз закончился. Под проливным дождём шла пешком до дома и чувствовала себя натуральным средневековым студентом — правда, по законам жанра я должна ещё и поголодать пару недель.

Лучшее, мне кажется, свидетельство того, что я наконец-то на своём месте.

У Господа Бога невероятный художественный вкус. Я давно не видела ничего красивее узоров от капель дождя на песчаной дорожке. Просто песок, просто вода, грязь под ногами. А я рассматривала — никак оторваться не могла...

22:10 

21.

Сегодняшний дождь столь же пронзительно прекрасен, как и всё это лето, чудесное от начала и до конца.

Мне снова семь лет, и тянется, тянется этот бесконечный и в то же время стремительный последний летний день. Книжка уже дочитана, как назло, на полдня раньше, чем нужно, начинать новую смысла нет, спать ещё рано, идти гулять уже поздно... На даче уже неделю как стало холодно, и цветут золотые шары, и так щемяще грустно, но светло — ведь вся жизнь впереди, все дороги открыты, отглажена белая блузка, накрахмален праздничный бант.

Мне двадцать пять, и я снова, в который уже раз, пытаюсь начать всё с чистого листа. И белая блузка — ритуал, конечно, но как же без них? — уже готова, а за окном так же, как — страшно представить — восемнадцать лет назад, шелестит дождь.

Но завтра будет месса и Причастие. И все дороги всё так же открыты, просто сложнее стало вспоминать об этом.

Они будут открыты даже в самую последнюю секунду моей жизни.

11:57 

20.

Вчера, когда я гуляла с собакой, видела мужчину лет так тридцати пяти, который сидел на лавочке у подъезда и при свете фонаря и луны читал книгу. Бумажную. В одиннадцать часов вечера. Кажется, я снова начинаю верить в человечество. :)

Мне определённо нравится это лето. Да что там, эта жизнь.

Первый раз в этом году уловить сухой пряный запах опавшей листвы.

Первый раз года за три пройти по улице с музыкой в плеере — и только сейчас осознать, как мне не хватало её всё это время.

Первый раз в жизни не испугаться и отрезать волосы достаточно коротко, чтобы это можно было считать стрижкой.

Первый раз за такой долгий срок, что я уже не помню его начала, знать, что всё идёт так, как надо.

А ещё очень хочется влюбиться. Для полного комплекта. :)

12:22 

19

Как чудесно начинается день... С «Гимна» вместо будильника, с солнечных лучей, осязаемых и материальных в ещё не просохшем после ночной грозы парке. И вот с этого:

Нет, мой друг, горевать не надо.
Что за причина для слез полночных?
Полно же, перестань!
Верь, мое сердце, любить не страшно.
Верь, мое сердце, мосты непрочны, —
Время перелистай.

Яблоки налились,
Холодна по утрам роса,
Приближается осень, а вместе с ней
Пелена золоченых октябрьских дней,
Но кончаться лето не хочет,
И цикорий вовсю цветет.

Бережно прикоснись
К рассыпанным волосам.
Я желаю тебе доброй ночи,
до солнышка, напролет.

Нет, мой друг, ты же знаешь, как быстро
Жизнь из наших рук утекает,
Некогда горевать.
Сердце мое, да разве ж мы знали,
Радость моя, да разве могли бы
Даже подозревать...

Любящий принесёт
Самый бесценный дар.
Он увидит тебя глазами любви,
Потому что Господь его благословил —
Только в золоте этого взгляда
Отразишься, каков ты есть.

Некий трувор Раймонд
На горе Мирамар
Пел про это чистейшее золото,
В коем радость наша и честь.

Нет, мой друг, горевать не надо.
Жизнь из наших рук утекает -
И прибывает вновь.
Сердце мое, в этой боли радость!
Сердце мое - уж мы с тобой знаем,
Что бесчестье нам - нелюбовь.


20:27 

18.

Лету осталось ещё больше трёх недель, но я почему-то воспринимаю его уже прошедшим, промелькнувшим, как будто смотрю на него — и на себя в нём — со стороны. Бывают минуты, когда я так же, со стороны, вижу всю свою жизнь — короткой и яркой вспышкой, ещё длящимся, но уже завершившимся полётом. От точки к точке. От бесконечности к бесконечности.

В этом году август — удивительно моё время. Что-то ушло безвозвратно, что-то только начинается. Это ещё не конец и даже ещё не осень, но уже пора бы подумать об урожае. А будет ли он? Есть ли? По человеческим меркам — нет и в помине.

Но когда вечернее августовское солнце мерцает за кленовыми листьями, я на секунду ощущаю себя тем, что я есть: выпущенной стрелой, мчащейся из бесконечности в бесконечность — к этому непостижимому, неземному свету.

Не больше ли это наших урожаев?

22:02 

17.

А если долго смотреть на листву на фоне закатного неба, то становится понятно, что витражи — вовсе не человеческое изобретение.

18:29 

16.

Парк пахнет скошенной травой и осенью. До неё ещё больше месяца, но она уже здесь, и есть в этом что-то спокойное и утешающее. И вечное.

А я случайно, как бы между делом, кажется, поступила в институт — и совершенно не в состоянии представить себе это. Похоже, я нашла для себя рецепт от страха перемен: нужно до конца, до упора не верить в их возможность. Делать что-то, будучи уверенной, что всё равно ничего не получится, только для успокоения совести — довольно легко, а потом уже поздно и глупо отказываться, когда оно вдруг получается.

Сейчас даже и не страшно — просто новый этап, закономерный и неизбежный. Я ещё и не поняла, всё пытаюсь остановиться, осмотреться, подготовиться, а река уже сделала очередной поворот. Всё зыбко, странно, немножко волнительно — и правильно. Уже практически забытое ощущение.

А течение неостановимо, и через неделю будет лес и, надеюсь, грибы, а я наконец-то добралась до выставки прерафаэлитов. Картины, совершенно невозможные в репродукциях, — теряется почти всё, а от некоторых оригиналов и уходить не хочется. Исторические сюжеты, впрочем, в равной мере напоминают о реконструкторских фестивалях и иллюстрациях к детским книжкам про Робин Гуда — и именно тем и цепляют. Мы выросли на таких фантазиях, и знание истории перед ними бессильно. Это прекрасно, по-моему. :)

19:22 

15.

Когда сдаёшь три экзамена подряд, по вечерам успевая ещё и работать, к концу первого дня переживаний уже не остаётся — хочется только спать. Четвёртый только в понедельник, и сегодня я решила уж точно больше ничего не учить, но часа через два мотаний по дому обнаружила, что ничего не учить — это очень странно и даже, пожалуй, дискомфортно.

Зато по истории искусства 92 балла из 100. Мелочь, которая вряд ли существенно изменит ситуацию, но всё равно приятно. :)

Хроники кленового листа

главная